Політика

воспоминания про Боярку и боярчан

Не обижайте прошлое: воспоминания про Боярку и боярчан

Владимир КИРИЛЕНКО

Автор вспоминает о том, какой была Боярка после ІІ-й мировой войны, про Боярскую железнодорожную школу №18, поиски узкоколейки и многое другое.  

Про Боярскую школу №18
В Боярскую железнодорожную среднюю школу №18 (ныне школа №2) я пошел в 1946 году. Тогда это было самое красивое здание станции Боярка, построенное еще до революции 1917 года как сиротский приют. Он был заложен в форме буквы «П», что по международному соглашению тех времен означало для будущей авиации запрет на бомбардировки. В зданиях такой планировки договорились размещать заведения только детские или лечебные. Участок под строительство выделили в зрелом смешанном лесу, у железной дороги, недалеко от переезда. Вначале в центре двора будущего приюта пробили колодец, затем поодаль заполнили глубокую яму кусками негашеной извести и необходимым для особой крепости будущего известкового раствора количеством трупов животных (свиней, коров, лошадей). Все это залили водой и оставили на год приобретать готовность. Отведенный под приют лес почистили, а западный участок его на еле заметном склоне вырезали полностью на площади, равной обычному футбольному полю. Так и назвали – поле. На этом «поле» физрук Иван Иванович в подходящую погоду проводил по утрам общешкольные зарядки, днем – физкультурные занятия, а ученики с появлением мячей стали играть в футбол. Цоколь здания школы, сложенный из темного гранита, особой красотой не отличался. Цоколь как цоколь. А вот стены – поражали. Хорошо обработанные, различной формы, уложенные с большой профессиональной точностью золотисто-зеленые кирпичи кладки притягивали взгляд. Разделка удивляла аккуратностью, а рисунки оконных окантовок – фантазией. Работу прошлых мастеров оценили художники. Их мольберты с этюдниками все чаще стали появляться у школьных стен. Над вестибюлем приюта когда-то была церковь. Кто и когда там соорудил школьный спортзал, опустив высокий церковный купол до обычной высоты, узнать не удалось. А налюбоваться верхними оголившимися оконными церковными проемами фронтона здания можно и сейчас…

«Развлечения» школьников сразу после войны
Вторая мировая война закончилась. Станция Боярка (позже город) поднималась с руин. Вместо обычных керосиновых ламп на столах учителей и под потолками классов все чаще начали загораться электрические лампочки. Мы, ученики начальных классов, все чаще стали получать существенную поддержку: по куску свежего пахучего хлеба с конфетой «подушечка»…
Пленные немцы до поздней ночи строили водонапорную башню за пешеходным через железную дорогу мостом. Сам пешеходный мост, возведенный из рельсов еще до революции, был настолько низким, что часто сносил головы сидящим на крышах поездов.
В конце 40-х развлечений у школьников было мало. Первое: сходить в лес, что, как правило, заканчивалось сбором топлива домой и потому совсем развлечением быть не могло. Второе: игра «в коца» – выигрывание монет ударами «биты». Третье: походы «на склад», который находился там, где сейчас деревообрабатывающие мастерские на подъезде к станции Боярка. Он был взорван в 1941 году при отступлении, чтобы хранящиеся там боеприпасы не достались врагу.
На «складе» можно было найти все: лучшие для стрельбы из рогаток шрапнельные шарики; любого размера и количества цилиндрики артиллерийского пороха; выплавленные от свинца оболочки пуль, они же – готовые наконечники для стрел; пригодные для стрельбы из имеющихся у нас в избытке «стволов» «мосинские» патроны; целлофановые пакетики с мелким порохом… Но главное, – собственную смерть: вся земля там была напичкана минами, снарядами и пр.
Почти ежедневно Боярка и рядом, по другую сторону железной дороги, Будаевка слышали взрывы со стороны «склада» и не только оттуда. Живые родители замирали: «Не мой ли…?» Школьный друг Коля Лысенко в собственном переулке заглянул через плечи соседских ребят: «Что они там делают так сосредоточенно?». Прогремел взрыв, в живых остался только он. На следующий день его окончательно спас киевский врач. Без всяких обезболивающих (которых он просто не имел) повытягивал осколки из его ног, а разбитый и воспалившийся глаз вынул пальцем и отрезал ножницами: «чтобы другой сохранить». Сохранил. Взрывы гремели не только в Боярке и погибали не только дети. В 1948 году колхоз в Яблунёвке перед посевной остался без тракторной бригады: плуг при пахоте вывернул противотанковую мину. Ее отнесли в бригаду и вызвали опытного сапера. Тот и показал всем, как в полевых условиях правильно обезвредить ее от возможности взрыва…

Послевоенный кинематограф
В конце 40-х в домах Боярки вечерами вместо привычных лучин, «каганцов» или «карбидок» стали все чаще загораться электрические лампочки, кое-где заговорили «брехунцы», в библиотеке школьник смог получить книги «про войну». Других не было. Не было ни мячей, ни обуви, ни одежды, ни сносной еды…
В 1949 году в Будаевский клуб стали регулярно раз в неделю завозить фильмы – тоже «про войну» и тоже все одинаковые.
Сначала во дворе клуба долго заводилась кинопередвижка – источник питания для кинопроектора, затем начинался киножурнал, и мир выходил за пределы Боярки: китобои гарпунили громадных китов с большим количеством мяса и жира, которые разделывались прямо на глазах у зрителей; свинарки откармливали животных чуть поменьше; ткачихи, хлопководы, токари и черные от пыли шахтеры показывали чудеса трудовых свершений… В конце журнала мы видели тяжелые сцены жизни народов загнивающего капитализма, а также рост отчаянных, но ободряющих протестных явлений с обязательным несением портретов знакомых нам вождей мирового пролетариата. Потом начинался фильм. После каждой ленты (а их в фильме было 9-10) зажигался свет, и пока киномеханик менял ленту в зале велось громкое обсуждение увиденного.
Первые части всех фильмов про войну были разные: в плен к врагам попадали то партизан, то подпольщик, то разведчик, то подлым образом захваченный доблестный боец. Далее примерно одна лента была посвящена ужасу предстоящего: плененного увязывали в специальном кресле, и палач в белом халате начинал медленно, со знанием дела, щелкать о хорошо освещенный медицинский столик необходимыми ему для «работы» инструментами. Следующее пару лент лучше было не смотреть: я поворачивал лицо к экрану только после того, как в пыточную камеру врывались «наши», обнимали героя, вынимали его из кресла и пихали туда палача. Дальше снова начиналась сложная «работа», но благо все необходимые инструменты были под рукой, а палача жалко не было – можно было и посмотреть. Такое раз, два… пять… десять – и во всегда переполненном зале, где ранее обычно сидели на полу и стояли у стен, стали появляться свободные места. Тогда партия и правительство бросили в бой за зрителя фильмы китайские. Залы наполнились, но не надолго – фильмы были такие же, как и наши «про войну», один в один, только попадать в плен стали не разные персонажи, а всегда девушка-разведчица по имени Ли…

На поиски узкоколейки
Вот тут у нас и появилось настоящее развлечение – скорее захватывающая увлеченность всей школы №18. Мы узнали, что именно в нашей школе жили герои-комсомольцы 20-х годов, которые приехали в Боярку за дровами, чтобы спасти замерзающий без топлива Киев. Здесь они были, здесь отстреливались от бандитов, здесь, в этих классах, в декабрьском холоде при разбитых окнах, без всяких удобств ночевали, а днем, в морозы, сквозь снег отправлялись строить узкоколейку. И построили. Так где она? Где ее следы? Где она проходила? Здесь? Там? За тем бугром? Стихийно и очень быстро в школе возникли группы поисковиков невиданной ранее формации – из разных классов, разного возраста, которые в доводах, предложениях и мнениях были равны. Хоть ты из 4-го, хоть из 7-го класса – вся группа слушает тебя с одинаковым вниманием. То был звездный час школы! Склад опустел, лес заполнился сплоченными группами явно конкурирующих образований: кто первый найдет узкоколейку. Были среди учеников и скептики, вроде: «Та шо ви шукаєте, нікуди я не піду, я вже питав у хрещеної, вона у цьому лісі ще в революцію почала кози пасти і дрова збирати. Бачила, як цих євреїв розстрілювали і як закопували бачила. І комсомольців тих бачила. Каже, що дерева вони різали отут, якраз навпроти школи, де тепер хати стоять. Багато гарних і сухих гілок залишали. Геть усі люди їх збирати почали. На ранок завжди було чисто, як підметено. Нічого, каже, тут не було. У школі, каже, стріляли – чи то забірці, чи якась друга банда приїхали – люди різне казали. Але було, стріляли. Потім вони поїхали, а будаївці одразу почали їх пеньки дорізувати і вирубувати. Де вони ту вузькоколійку будували, вона не бачила. Шукайте, може, і знайдете…». Подобных школьников мы не то, чтобы недолюбливали и отторгали, мы их просто не замечали и не слышали. Экономили собранные нам в школу завтраки, чтобы после уроков не домой бежать обедать, а в лес, на поиск. Изучили его, как свои пять пальцев…

Что от меня скрывают?
Однажды, после очередной школьной прививки, я оказался в полуобморочном состоянии – потолок опускался и поднимался, стены шевелились… Когда на какой-то день болезни пришел в себя, то услышал в соседней комнате бабкин голос: «Только Вове это не говори, пусть ищет узкоколейку, это лучше, чем на склад ходить будет, и Шпиню скажи, чтобы помалкивал, а главное – Мышинского предупреди, тот любит поговорить». Я ожил: теперь знаю носителей узкоколеечной тайны. Выведаю, обязательно выведаю. Как я раньше не догадался у них спросить? Мышинский, приятель и одногодок деда (1889 гр.), который жил в Белогородском переулке, начал работать на железной дороге еще до первой мировой. Шпинь, наш сосед, был постарше. Дом свой, который и сейчас стоит, он построил еще до революции на земле, полученной от лесхоза, где тогда работал. С моим дедом подружился во время войны, когда начали ходить по окрестным селам «на обмен». Они носили туда нужные селу товары, меняли их на картошку, хлеб, молоко, яйца и даже куриц и масло. Последнее менялось у немцев на мыло, соль и спички. Уже это обменивалось в Киеве на то, что требовалось в селах. Такой своеобразный кругооборот наладили.
Через лес тогда ходить было сложно, нужно было знать, как обойти участки хорошо оборудованных немецких блиндажей (иногда с надписями «Вилла такая-то»), складов, землянок, укрепточек… А еще – знать, где был их лазарет, кладбище и прочие районы леса, в которых могли схватить. Шпинь знал лес, как свое подворье, и они с моим дедом ни разу не были пойманы. В селах, как правило, они покупали обеды, куда входили миски чего-то горячего (борщ или суп), хлеб и по 150 грамм водки на каждого. Дед пил умеренно, довольствовался третью порции, остальное доставалось Шпиню. За такую щедрость Шпинь очень высоко ценил моего деда как компаньона в походах. Меня он почему-то недолюбливал, и спросить у него о славной боярской узкоколейке мне удалось только один раз, и было это уже в начале 50-х.
У дома Шпиня по улице Крещатик стояли очень старые сосны, часть из них стоит и сейчас. Какой-то весной их на гнездовья облюбовала воронья стая, облепила все сосны и со страшными криками начала строить гнезда, щедро все внизу загаживая. На отпугивающие выстрелы из дробовика вороны не реагировали – видно, привыкли к таким звукам за войну. Стали будить меня на рассвете, а днем заставляли затыкать уши хлебом. Взял я у нашего школьного военрука Василия Васильевича «мелкашку» (тогда нам такое разрешалось) и начал отстреливать ворон из собственной форточки. Падают вниз, но остальные не реагируют, продолжают громко «трудиться». Шпинь возмутился: «Чого ти цих тварюк калічиш? Дав їх Бог, хай живуть, все одно всіх ти не перестріляєш. І я не дозволю таке робить. Забери оцих і сам закопуй, щоб більше тобі не кортіло». Пришлось прекращать стрельбу, но, как оказалось, цели своей я уже достиг: одна из убитых ворон не упала вниз, а распласталась прямо в гнезде. Его, это гнездо, в полном смысле слова облепила вся стая, затем все вороны поднялись в воздух, долго кружили, опускаясь к злополучному для них гнезду, а потом улетели от своих, уже готовых гнезд. Навсегда. Шпинь ко мне потеплел:
– Хоч і погане ти діло зробив, але мене трохи виручив, – перегнулся он через забор, – я вже з хати виходить боявся. Сушити нічого не вивісиш. Тепер мені спокійніш стало. То що ти мене питав про ту вузькоколійку? – – Де вона була?
– У Дзвонковому була.
– Та ні, де в Боярці її будували?
– У Боярці я її не бачив.
– То ви ж, кажуть, робили з комсомольцями, – з тими, що вузькоколійку будували?
– З тими, може, і робив, але тільки у лісі і їхньої вузькоколійки я не бачив.
– Вони ж у Боярці її будували.
– Може і у Боярці, може, й будували, тільки я цього не бачив. Про це ти у інших питай, котрі знають. І по сусідах більше не стріляй, це не ти, часом, учора моєму котові хвоста перебив?… Дивись мені…
Шпинь молчит, дед молчит, бабка тоже. Мышинского лучше не трогать. Тот меня заговорит и тоже ничего не расскажет, его я уже хорошо знаю…

Учитель Семен Матвеевич Милентьев
Сложно читать послевоенные воспоминания учеников нашей школы. Многих из них помню, многих не узнаю. Что-то тогда было не так, а что-то пытается кануть в лету. И очень важное. В упомянутых воспоминаниях учеников почти отсутствует центральная по восприятиям школьников тех времен фигура преподавателя Семена Матвеевича Мелентьева. А школа тогда буквально гудела им. Нам завидовали те классы, в которых он не преподавал. В нашем классе он провел первый урок, о котором узнала вся школа. Вряд ли мы слушали, что он говорит, – мы его с интересом рассматривали. Крупный, в возрасте, лысый дядя с небольшими в пружинистой металлической оправе круглыми очками на лбу.
В те времена все классы школы были переполнены, и трое на одной парте – дело обычное. Новый преподаватель что-то рассказывает, а сидящий посредине Валик Списаренко катает по парте граненый карандаш. Получил замечание, звук карандаша затихает, но не надолго. Снова катает. Снова замечание. Прошло время, и Валик снова взялся за карандаш. Очки преподавателя падают со лба на нос. Тогда мы еще не знали всей опасности такого знака, и Валик продолжил издавать карандашный звук. Новый преподаватель замолк на полуслове, вынул из-за парты Валика в воздух, отнес в подходящее место и ловко запустил его в дверь. Да так, что она не только сама распахнулась от удара учеником, но сама же и захлопнулась за ним, после чего прерванную фразу учитель закончил и начал следующую. Это было что-то новое. Жаловаться? Бояться? Сидеть тихо?..
Быстро выяснилось, что и из других классов вылетают точно так же. Сначала падают со лба его очки, затем его филигранной точности движение – и ученик без царапин, ушибов или синяков оказывается за дверью, которая всегда захлопывается за ним одинаково: сама собой. Самое страшное – делает учитель это молча, без привычных выволочек, нравоучений или угроз. Опустил очки – вынул из-за парты – перенес – хлопнула дверь – фраза продолжается. Девочек не выбрасывал, те сами выскакивали, когда он направлялся к ним с опущенными очками. Зато, уже хорошо всех изучив, он часто что-нибудь кричал им вдогонку. Из самого, например, безобидного: «Такая навяжется, долгим век покажется».
Школу слегка преобразил. Первое, что он сделал, так это спросил у директора (по более поздним рассказам учителей): «Школа у вас украинская? Так почему я нигде не нашел портрет Шевченко?». Повесили. Буквально на следующий день. Как-никак, хоть и гражданской войны, но он был герой. Быстро выяснил, что и где делают отсутствующие в классах ученики. Стал обходить лес за школой и выводить оттуда оравы «коцавщиков». Те знали гладкие, без корней участки лесных дорожек, укладывали стопку монет и метров с 10 старались попасть в нее «битой» – скользящей по земле тяжелой металлической шайбой. Редко кому удавалось такое сделать, что по правилам игры означало бы забрать себе сразу все монеты. Чаще всего их начинали переворачивать ударами битой. Перевернул – твоя. Не удалось – отдавай биту следующему. Повальное увлечение тех времен.
– Диви! Семен знову їх з лісу веде. Диви, скільки! І не порозбігалися…
Оказалось, что хроническим двоечникам у Семена можно заработать хорошую отметку. А родителей тех, что хотят, по его словам, «подмазать учителей маслом», намерен «бить по рукам». И фамилии называл. Уроки часто прерывал минут на 5 рассказами о жизни. Мы узнали, как тяжело было до революции, как он еще мальчишкой зубами и руками втягивал наверх по ступеням мельницы мешки с зерном, как учился, воевал и пр. От его уроков дети не уставали, мало того, многое запоминали на всю оставшуюся жизнь: «Же, ча, ша, ща; Же, ча, ша, ща…, несколько раз повторил надо мной Семен Матвеевич, постукивая в такт буквам по маковке моей головы своим согнутым пальцем. «Запомнил эти согласные?..» Повтори… А теперь расскажи, зачем тебе их помнить надо». Запомнили все. Его антипедагогические приемы возымели на школьников волшебное действие, и он быстро превратился во всемогущего грозного кумира. Открыто завидовать стали все ученики, у которых он не преподавал, и требовали обычно: «Расскажи про Семена».
– Маршировал? Прямо в классе?… И что, песню пел партизанскую? Та брешешь. Ну дает…
– Та не бреши. Вот так прямо в классе взял указку и начал показывать, как штыком колоть…?
– Шо, и как пугать белого показывал? А как?.. Вот так? Та не бреши. Такого быть не может… Ну хорошо, хорошо, верю… Вот это да-а-а-а-а…
– Прямо так взял и сказал? Прямо при ней? Дай честное ленинское.
– Перепечке четверку? А эту шуганул?.. Шуганул эту отличницу? Да ты что? Прямо так и сказал ей? Прямо в классе? Ну смотри, если только сбрехал, век не забуду.
– А когда опаздываешь, то шо? Лысюк сказал, что сло́ва при этом не говорит. Правда?.. Пальцем показывает, чтобы садился или назад сматывался? И ни сло́ва? Вон это да!
– А как он очками двигает?.. Прямо так сами и падают?.. А поднять так может?.. Та может, только вам еще не показывал. Он что хошь может. Ты за ним смотри хорошо и все запоминай, а потом расскажешь. Мне первому. Понял?
– А ты что, не знаешь? Берко́ сегодня с пацанами играть пристроились. После зарядки сразу с поля – в лес и за памятник. Там хорошо заросло, думали, не увидит. А он – прямо на них, молча, но очки на лбу. Берет у Бебика биту и не к черте идет, а метров с 2-х от нее кидает – и прямо в кон! Не боком, а сам Беба клянется, что прямо в лоб! Представляешь? С двух лишних метров – и в кон! Без приброса и прямо в лоб. Вот это да! С таким не поиграешь… Что потом? Потом ничего. Сказал «В школу!». И все. К Кисе́ пошел, те дальше в лесу играли. Киса́, как увидел его, сразу биту свою ногой под щиголь заханырил, говорит, Семен и не подходил к ней, а уже на поле сует биту ему прямо в руку. Во, гадом буду, если прибрехал. Сам Киса́ поклялся. Теперь и самопал не беру. Хай дома лежит. Все. Как почему? Увидит… А что ему портфель? Да видит он, все же знают. Вам ничего, вас он не тронет, вас он знает, а меня за самопал сразу в окно выкинет или к дирику отнесет. Не-е-е-е, видит. У вашей Тамарки, как он портфель вытряхнул? Откуда знал, что там ничего нет, кроме жратвы? Заглядывал? Не-е-е-е, видит. Его даже Валентёха боится… Откуда знаю? Сам видел. Вчера видел. Я шел за ним, когда она из учительской вышла. Так ему заулыбалась, вроде себя в зеркале увидела. А где ты видел, чтобы она кому улыбалась. Понял? Боится. Ты вот что, будь другом, если что-нибудь будет, сразу ко мне. А если я что узнаю, ты первым будешь. Идет? Секи за ним и все запоминай. Понял?
Если посреди фразы Семена Матвеевича заставал школьный звонок, он иногда заканчивал ее, но чаще – нет. Тем тоже прославился. «Пасовщики» повалили из лесу в его классы, но вряд ли за знаниями или от страха, скорее, чтобы не прозевать «эдакое». И сидели тихо, почти приоткрыв рты. Когда расспрашивать «о Семене» нас начали старшеклассники, а «нового» не было, мы стали привирать. Одну из таких историй, другом состряпанную, мне позже пересказали как факт. Поэтому во все рассказы о нем верить не стоит.
Семен Матвеевич быстро изучил поднаготную всех своих учеников. Мне такое сказал: «Вряд ли из тебя что-то путное выйдет. Не представляю, как ты с твоей бабушкой сможешь хоть что-то пробить в этой жизни». Многих злобно называл «барчуки». Иных терпеть не мог и этого не скрывал. Зато любимчиков у него не было. Строгий, по-своему справедливый, грубоватый, смелый. Школа увидела в нем что-то новое.
Познакомил нас он и с писателем Островским. Сначала начал рассказывать что-то стандартное. И вдруг замолк. Очки упали на нос. Мы замерли.
– Герои! – хлопнул он кулаком по столу, – и они тут мерзли?! Здесь, в этой школе!? Это что, – протянул он палец к печке, – не печка?! Ее что, тогда не было?! И эти герои тут мерзли?! Ах, им, видите ли, в окна дуло, стекол у них тут не хватало. А это что? Что это, я спрашиваю? Сюда идите. Видите, что там стоит?.. Да не то, забор тот видите? Вернее, остатки его?.. А на столбы смотрели? На которых ворота когда-то висели? А я смотрел. Завесы там остались. И какой год на них написан? 1910! Остатки того забора вон стоят. Так что, досок этих тогда не было? Ими что, окна нельзя забить было? А леса этого вокруг, деревьев этих, что, тоже тогда не стояло? Живя в лесу, дров в эту печь набросать не могли? Они тут мерзли… Ну и страдальцы… Ну и герои… Ладно, мы не их, а книгу «Как закалялась сталь» изучать будем…». Его очки вернулись на лоб…
В те времена за подобное загреметь бесследно полагалось. Но Семен Матвеевич Милевский доработал в школе до 1953 года, до своей пенсии, и с Караваевых дач, где жил, в школу больше не приезжал. В памяти учеников остался накрепко, но не в избирательной…
Я сообразил, почему его так ловко забыть постарались. Живут еще «совки» во многих – тех, что на страхе вскормлены. Новое они не очень любят, но совсем его не боятся. На него можно, как угодно, «переть» – ведь новое и новые их не тронут. Это они быстро усвоили. «А если прошлое вернется? – мучает их, – Как отвечать эти новые будут? А мы верны, мы псы». До сих пор они большевистских уроков боятся: «А вдруг?». Не будет, дорогие, этого «вдруга». Наступает время полной невозможности того вранья, на котором вся большевистская гадость на плову кружилась. Технический прогресс подобного уже не даст. Бойтесь другого, чтобы в «старые псы» не попасть…
Я же обещаю главное – рассказать, где была узкоколейка. Была, была… Подниму основное из своих поисковых дневников и из того, что позже записал или запомнил. Благо застал еще в живых свидетелей комсомольской работы. А позже встретил людей, которые поведали важное о прошлом. Расскажу, как приехать и потрогать руками узкоколеечную насыпь, которая, конечно же, осталась. Где найти и рельсы расскажу, и шпалы узкоколеечные, которые служат людям в погребах по сей день… (Продолжение следует…)